1 *** 
Ночи, улицы. фонари, аптеки
Внутри бессмысленный и тусклый свет
Живу, на четверть открыты веки
исхода выхода входа - нет
Я умер. начал опять сначала
и всё как велено, повторил:
ночная рябь по телеканалам,
Аптеки, улицы... фонари.
2 ***
дециметровое окошко
переключая наугад,
поймаю женщину и кошку,
и человека-паука,
ещё мужчину-росомаху,
ещё летучего мыша,
по-русски пьющего собаку
и, сытый, выйду подышать
на крыши города, на вегу,
на мир балконного кота,
но человека-человека
я не поймаю никогда.
3 ***
трогает зеркало кто-то, кто незнаком.
ходит душой на изнанку. забыл надеть
имя. увидеть хотя бы одним глазком,
кто он. потрогать, хотя бы и в темноте,
вот бы. ему бы. но внутренний эхолот
умер. и к уху подносит немой рапан.
слушает время, но внутренний барабан
сдулся. он руку положит себе на лоб.
руку другую положит себе на грудь.
руки холодные. щупает здесь и здесь.
ахи, сомнения, ревность, обида, грусть.
только внутри никого, а как будто есть.
кто-то.
4 НИКТО НЕ ЗНАЕТ
когда у мальчика А из вены
возьмут пробирочку на анализ,
в ней обнаружатся те измены,
в которых мальчику не призналась
плохая девочка Б, пока же,
бояться нечего, и по виду
хорошей девочки Б не скажешь:
«передаётся по алфавиту».
а мир загадочен и огромен,
не то что книжечка записная
в кармане мальчика Я, но кроме
тебя об этом никто не знает.
5 ***
ты только что перегорела,
моя дамоклова стекляшка,
и я поплыл,
как неваляшка.
вперёд-назад и вправо-лево.
огней,
которых полсекунды назад,
казалось, было много,
не стало.
стало одиноко,
и мрак повис,
как экзекутор.
по замурованному склепу
мечусь,
не вписываясь в мебель,
и ни одной звезды на небе,
и вся вселенная ослепла
и онемела,
как нарочно.
накрылись
рейсы, встречи,
планы, мосты,
названия, рекламы,
и встала млечная дорожка.
сгорели свечи, фары, масло.
на рампе мрачного кабуки
в благоговейной гробовухе
зажглась надежда.
и погасла.
6 СЕНТЯБРЬ
Владу Павловскому
I
Всякому заблудшему очень
Часто вспоминается дом.
Снова беспризорница-осень,
Капая своим чередом,
Болью выступает на лицах,
Будучи сама без лица,
Вовремя сумев заселиться,
В тёмные пустые сердца.
Каждое бесхозное - гложут
Страхи. Людоедка-луна
Вправила голодную рожу
В рёберную клетку окна.
Крутятся небесные спицы,
Щёлкает стальной метроном.
Хочется мертвецки напиться
Крепким и живительным сном.
II
Если обветшало снаружи,
Значит, износилось внутри.
Ржавым перископом из лужи
Выгляни тайком. Посмотри,
Только ли тебя поломала
Строгая механика лет:
В городе, ни много, ни мало,
Надцать миллионов калек.
В прошлом – непроглядная темень,
Сколько с ректоскопом ни лезь.
Либо панацея – не время,
Либо пустота – не болезнь.
Осень недотравленной крысой
Шарит по сусекам. В груди –
Только ядовитый огрызок.
Вечная зима впереди.
III
Снова рокировка за шторой –
Ливни, холода, листопад:
Серия ходов, за которой
Следует заказанный пат.
Руку ни связать, ни отрезать –
Водит заводная рука
Петли. Неуёмные бесы
Пялятся в тетрадь с потолка.
Этим бы под кожу да иглы,
Чтобы пробирало до слёз!
Кончились щенячие игры.
Старый отметеленный пёс
Тычет в ледяное колено,
Тихо намекая – пора.
Где-то на отшибе Вселенной
Есть и для него конура.
7 СУКИ
в пределах третьего сатурна,
у делового зоопарка
вполне легально и культурно
лежала чахлая собака.
в последнем сне о ресторане
она подёргивала носом
над королёвскими дарами
зодиакального подноса.
она не помнила подругу
неустановленной породы,
ни колесо, ни центрифугу,
ни ледяные электроды.
о нелетающей тарелке,
об инкрустированном блюде
мечтала вылитая стрелка,
по-сучьи преданная людям.
8 ДЕВОЧКА В ЯРКО-БЕЛЫХ ВЯЗАНЫХ КРЫЛЬЯХ
ябрьским утром девочка в ярко-белых
вязаных крыльях выглянет за порог,
припоминая, всё ли она успела
давеча взять и сделать наоборот,
не по порядку: злилась, не стала злее,
чаще всего не жаловалась на власть,
не умерла, состарилась, не взрослея,
даже однажды чудом не родилась.
не обращалась к ангелам, иже с ними,
верила в рок, любила тяжёлый рок.
девочка в ярко-белом плетёном нимбе
ябрьским утром выглянет за порог,
припоминая, всё ли, шагнёт на гравий,
зная о том, что времени впереди
много и нет, неторопясь расправит
крылья, посмотрит в небо и полетит.
9 ***
Идёшь, особенно зимой
по Чистопрудному, и тошно,
хоть выворачивай всего
себя, и думаешь о том, что
и жизнь, и помыслы срамны
насквозь. И это знает жидкий
снежок. Ему со стороны
куда видней. Твои ошибки
и старичьё, и молодёжь
и дети чувствуют, и даже
Господь. А ты себе идёшь,
и чем прозрачнее, тем дальше,
но тем не менее нечист.
Идёшь, стараешься не плакать,
а всё язвительно мельчит
вокруг тебя и колет влагой.
10 СОГЛАСНО ПРОГРАММЕ
Зима наступила согласно Программе:
сегодня. Настала пора экономить
питание, мысли, мечты. На Экране
[который всегда назывался окном и
теперь отличается только размером
и шире себя в силиконовом прошлом,
поскольку собой заменил атмосферу,
так вот - на Экране таком] осторожно
закрапали пикселы первого снега,
в объёме и строго случайном порядке
[согласно Программе], и падая с неба,
играли со зрением в белые прятки.
И роботы вышли и долго, разинув
источники звука, смотрели на это
природное чудо и верили в зиму.
Программа работала: канули в лету
нехватка, война, эпидемия, старость
и прочие страсти - такая Программа.
А женщина плакала. [Та, что осталась
висеть в алтаре деревянного храма.]
11 6/8
снежное кружево
падало, делая
чёрную душу во-
истину белою.
ветер выписывал
плавные петли на
площади рисовой
медленно-медленно.
тонкими пальцами
вечного Штрауса,
долгими вальсами
млечного хаоса
вымело душу во
имя Хорошего
снежное кружево,
снежное крошево.
12 ***
время заштопывает меня
грубо, как свежую ножевую
рану. по улицам семенят
души, зашитые наживую.
цель: пережить дождевой сезон.
чернь улыбается из бойницы.
как безмятежно лежать в сизо,
как задушевно сидеть в больнице,
спать одуванчиком на льняной
гретой казёнщине, как подонок.
я не спасатель тебе - не ной.
я настоящая тварь. потомок
ноя построил бы что-нибудь,
некое вёсельное плавсредство,
быстро спустил его на неву...
я заберу тебя в королевство
битых зеркал и кривых колец,
в общество сахара, кофемолки,
сливок - в любое из королевств,
только не зли, потерпи, умолкни.
время печалиться, время спать,
спать беспробудно, не просыхая,
выпить эфира и сунуть в пасть
время, которое просыпаю,
как новорожденный, как медведь,
или, как старая ножевая
рана конечности, омертветь,
время от времени оживая.
13 РЫБЫ
с чего начинается бог
апостолы пишут со взрыва
а в небе таком голубом
поют перелётные рыбы
а я безнадёжно больной
пока пребывающий в теле
смотрю на 12:00
расчётное время в отеле
и вдруг отзывается взрыв
и вдруг замолкают эпохи
я слушаю пение рыб
я слушаю песню о боге
где в каждой из этих эпох
у бога имелся потомок
потомок по имени бог
скучавший по отчему дому
14 И ТЫ И НЕБО
сними куриное жильишко
в 4 слепеньких угла
пускай изба себе не слишком
зато есенинский уклад
пускай изба себе не очень
избушка прямо не ахти
зато никто не обесточит
зато никто не тарахтит
а невеличек и норушек
ну 2 залётные ну 3
зато гармония снаружи
зато гармония внутри
зато не тянет паутина
зато не плавает окно
и ты и небо воедино
и ты и небо заодно
15 НЕ РАЗГАДАТЬ НЕБЕСНЫЙ ШИФР
Не разгадать небесный шифр,
Не отступить на два столетья,
В триумвирате римских цифр
Рокировав вторую с третьей.
Но чёрнокрылая тетрадь
Наперекор словесной вере
Еретиком скрывает "ять"
И бережёт в объятьях "еры".
Свечу зажгу, и в вензелях
Проступит титул "Девятнадцать",
И острый профиль на полях
Начнёт по-пушкински кривляться.
Нелепый кол о двух крестах,
Я вправо ими отодвинут.
Молитва вечна и проста:
Вонзи, Всевышний, в середину.
У двух родительских крестов,
Осиротевшей Единицей,
Я напролёт о том готов
И Двадцать первый век молиться.
16 ДОЧЕРИ
придуманные дела
обрывают нити,
которые натянул
между нами зодчий.
похожая на луну,
королеву ночи –
такая ты родилась,
я тебя увидел.
малиновым рукавом
ты ловила ветер,
ты пробовала ходить,
и родное эхо
аукается в груди,
потому что смеха –
такого ни у кого
не найти на свете.
в объятиях васильков
и лучах оранжа –
обиды невелики,
а заботы проще.
у выдуманной реки
напевает роща –
в такую ты босиком
убегала раньше.
бездонная высота,
но тебе не страшно,
ты счастлива и тепла,
ты укрыта негой.
срывается параплан,
и такое небо!
в такое бы навсегда
заглянуть однажды.
17 ЗДРАВСТВУЙ, ПА
отцу
здравствуй, па. не надо об этом маме.
пусть оно останется между нами.
мне она рассказывала ночами,
что без магомета гора скучает.
от тебя давно не держу секретов.
я принёс газету и сигареты.
знаю, ты же бросил курить на небе,
только почему-то роняешь пепел.
посмотри немного на сына сверху.
по нему такая же плачет мерка.
он стоит и курит, глазами в насыпь.
без тебя сегодня ему тринадцать.
я стою над вами. почти отвык от
молока и сказок. пора на выход.
потому что время бежит нарочно,
потому что попросту невозможно
называть гвоздики живыми или
вспоминать о будущем на могиле.
никогда ни матери, ни отцы не
говорят прощальных речей о сыне.
за меня над вами растёт берёза.
одевает кольца, роняет слёзы.
я же с ней корнями в одной земле. за
красотой берёзы не видно леса.
18 ПРОСТИ МЕНЯ
Маме Надежде
Открытие Небес,
Евангельское пенье.
Кончаются к тебе
Ведущие ступени.
Усадишь ли за стол,
Не выставишь со зла?
Прости меня за то,
Что я пришла.
Я с болью узнаю
Младенческие крики.
Уносятся на юг
Разрезанные книги
С обложкой: Кроитор,
Крещёный Константин.
Прости меня за то,
Что ты один.
Веди меня, родной,
На собственный поклон за
Нашёптанное мной.
Оплёванное солнце
Планирует за дом.
Непонятый изгой,
Прости меня за то,
Что ты такой.
Я вижу, на душе,
Мой выношенный грешник,
Ты вычистил уже
Единственный подсвечник,
Которому «за сто»,
И в храме не поют.
Прости меня за то,
Что я в раю.
19 УПЛЫВАЮ
Умоляй, надорви
глотку,
Осеняя перстом
крестным.
Потерпи, досмолю
лодку,
Просушу - и "не жди
вести!"
Напишу на борту
"Вера",
И читай обо мне
в сводках:
"Пересёк горизонт
меры,
Покоряя ведро
водки."
Говоришь, растоптал
чувство -
Покарают за то
боги?
Святу месту не быть
пусту...
Не кидайся сама
в ноги.
Прокляните меня
родом,
Плюньте в спину, как я -
в души.
Уплываю. Концы
в воду.
Надоело топтать
сушу.
Не могу обходить
ямы,
Поднимая глаза
в небо.
Потому и смотрю -
прямо,
Потому и не жду
хлеба
На причалах, где в соль -
носом
Окунут, и опять -
"в дали!"
Для того и ращу
косы,
Чтобы вы не нутро
драли.
20 ***
поездам предлагают расстаться, и,
чтобы городу крепче спалось,
соблюдая симметрию станции,
поезда сообщаются врозь
в зазеркалье. погода нормальная.
полоса-полоса-полоса.
люблино-братиславская-марьино.
машинист закрывает глаза.
осторожно. глаза закрываются.
огонёк-огонёк-огонёк.
машинист никуда не провалится.
машинист никогда не уснёт.
карусель-карусель-карусель-кару…
глубоко-глубоко под москвой
улыбается встречному зеркалу
машинист, пролетая насквозь.
21 ДАВАЙ ПОПРОБУЕМ
давай не будем расставаться
ни разу. нам пока не поздно.
[местами – снег и -20°С.]
пока местами я не послан,
а если даже, то не слышал,
а даже если, то согрейся.
давай попробуем как лыжи,
давай попробуем как рельсы.
мы две беременных полоски,
мы две сплошные на 4-том.
пока стишок не очень плоский,
пока ледок не очень твёрдый.
давай попробуем навечно,
давай подвигаем носами,
включи пластмассовую печку,
давай помиримся на заднем.
22 ИГРА ИГРА В ИГРЫ
мы один из вариантов
игры игра в игры
ты моя разариадна
а я тебя выкрал
ты чудовище немного
а я чуть-чуть тоже
временами одинока
местами дотошен
в идеале недоступен
бездетен свободен
в идеале не на ступе
диете работе
совпадения вестимо
случаются редко
мы такие это стимул
хватать табуретку
острота себя находит
в тупом реваншизме
это выход и наркотик
и нужно для жизни
ты моя раскоролева
а я разгроссмейстер
настоящая проблема
всегда играть вместе
23 НЕКРАСИВАЯ
ненавижу тебя, маяк.
я же гордая, но скорей
непутёвая, чем твоя
королева-звезда морей.
некрасивым - терновый нимб,
оным верностью не плати.
мы нечасто её храним,
раз не ангелы во плоти.
нам уже не построить храм.
ты прости меня, пилигрим,
я доверила всё ветрам,
и они не уберегли.
чтобы стало, кому беречь,
доверяю себя - тебе.
со своих нелюбимых плеч
подвенечный сорви тибет.
24 ОНАНАОМИ
фактура тела – обложка vogue’а
на ощупь кажется волосатей.
она наоми. увы, от бога.
а я писатель.
она не терпит обид и кружев,
она в постели – слегка-за-тридцать,
она шифтует листы подружек.
она актриса.
она не прячется под халатом,
она не требует фотошопа,
не умирает без шоколада
и любит шёпот.
маршрут озвучен, посадка платна.
в неё непросто войти не сзади.
она такая. увы и ладно.
а я писатель.
25 ЭПИКУРЕЙСКИЕ ВИРШИ
я живу у Христа на шее
и не вписываюсь совсем
в геометрию отношений.
я беспроигрышный сосед.
не охоч до чужого яства.
тренирован поголодать.
благодатное постоянство.
постоянная благодать.
не подумаю пререкаться,
если принципы не велят.
не рубаха. не камикадзе.
незадачливый дуэлянт.
я ни мыслями, ни фигурой -
в человеческий интерьер.
воплощение Эпикура
в сандалетищах и дырье.
детвора, отродясь немая,
признавая во мне враля,
моментально перенимает
мой богатый вокабуляр.
эталон своего парниши,
гнусь по-всякому на ура!
если надо, могу и ниже.
вот такая вот мишура.
круглосуточная погода:
зеленеет - не прогадать.
я пожертвую, что угодно
в долгосрочное никогда.
я не требую абсолютно
ни внимания, ни тепла.
кратковременные салюты.
переменная...
бла-бла-бла.
26 ***
сиди и повторяй себе, как аист
китайский: не уверен - не ложись.
соседские слонята ускакались.
ты муха, бляха - маленькая жизнь.
устав от кругового тунеядства,
иди на перекур, швыряя бля,
а что конкретно бля - тебе неясно,
но точно бля, как матушка земля
кругла, что порося - не нарожалась
таких спокойнойночималышей.
и мямли, выдыхая саможалость.
но это не для розовых ушей.
27 РАВНОДЕНСТВИЕ
равноденствие. полуизморось-полуснег
оседает на полусонные купола.
полуголая новодевичья кабала
погружается в полуреквием по весне.
растворяются полубоги и полупсы.
в мироздании без посредников и границ
просыпается православный анахронизм,
провоцирующий хронический недосып.
эпидемия расползается по москве.
как монахиня – от аллаха на волосок
под заточенной полумесяцем полосой –
выбирается подворотнями в полусквер.
искалеченный новоявленный монастырь.
неестественное разумное существо.
на свинцовый до помрачения небосвод
опираются перевёрнутые кресты.
28 NEVER
глубины тихой любви известны.
края гранёной печали – нет.
я просто падаю в эту бездну
и вижу сон о полярном дне.
переходя кучевые лужи,
не наступая на облака,
я познаю марианский ужас
и костенею, как целакант.
она как схема страшна до смеха,
она разорвана, как пульсар,
погибший альфой о двух омегах.
её божественная пыльца
покрыла светом ночное небо.
я вызываю тебя, но ты –
ты пеленгуешь сигналы never
is вечной радиотемноты.
29 ЁПИТЕР
Азе Фрид
в межгалактическом порту
ни чужаков, ни челнока.
непредсказуемая ртуть
под умирающий накал
остолбенела у нуля,
когда не минус и не плюс.
ни новостей, ни корабля.
и я не снюсь.
дыра. космический приют.
ни абажура, ни угла,
ни в очаге, ни на краю,
ни за пределами. игла
адмиралтейскую возню
воспроизводит. до утра
и ты не спишь, и я не снюсь.
ослеп радар.
ни новостей, ни корабля.
нерасшифрованные сны.
окоченевшая земля
не дотянула до весны.
пока сражается вольфрам,
пока не выдохся неон,
ты собираешь по дворам
квадриллион
нераспечатанных светил
и рассылаешь по мирам.
пока не кончился этил,
пока сражается вольфрам.
ты наблюдаешь колесо,
пока не выдохся неон.
ни многоточие, ни sos,
ни орион.
30 РАЙСКАЯ БОЛЬ
"я живу теперь
в городе на небе.
стала о тебе
думать ровнее.
думаю, терпя
чёрта с тобой,
бога без тебя.
райскую боль.
Nебо и Nева.
между ними -
детство.
вижу острова
города гдетска.
сон уже не тот.
город большой.
хочешь анекдот:
всё хорошо.
между мной и мной -
световая пропасть:
мамин приказной,
папина робость.
правду говорят:
неповторим
человекоряд.
выкидыш рифм.
крутятся дела,
между ними - тело.
мама родила
то, что хотела.
вертится патрон,
шар голубой..."
очередь.
паром.
райская боль.
31 CHAO
Проговаривай слово «Ciao!»
Накануне уже, за месяц,
Чтобы время не замечалось.
Подкрадётся – и не заметишь.
Утопая с утра в завалах
Идиотского гардероба,
Чтобы время не волновало,
Не смотри на него. Попробуй
Не смотреть на табло Samsung’а.
Перед выходом из квартиры
Потеряй Motorol’у в сумке,
Чтобы чуточку не хватило.
Вылетая уже под вечер
В просто-бежевом и коротком,
Не забудь опоздать на встречу,
Объезжая меня по пробкам.
И когда отсигналишь «Здравствуй!»,
На прощание помаши мне,
Совершая скачок в пространстве
На своей легковой машине.
32 ЯПОНИСЬ - JAPANESE
Опять, Харуки Мураками,
Черты японского лица.
Перевожу на оригами
Свои сибирские леса.
Что Инь, что Янь – по барабану,
Мычу Годзиллой об одном:
О как меня за..икебана
Строчить сплошное кимоно!
Я Сукин-Маменькин, без «Ай да…!»
Курильщик Явы Aibo-лит,
И в поэтическом Хоккайдо –
Прохаракиренный буллит.
На льду не держится коняга.
Пегас. Не выехать на нём.
Какого хокку я не Ягр?
Гори оно Басё огнём!
33 ***
Из берёзы ли, из ольхи
Черновые мои тетради,
Я Огнём закалял стихи.
Ради комнатного тепла,
Непотраченного на строки,
Прогорали они дотла.
Крохи-буквицы, голыши
Пожирал ошалело Ирод.
Затуши Его, затуши!
Мироточники-образа
Выговаривали поэту:
Перед Нами ответишь за
Это.
34 10 ЛЕТ
Десять лет –
Одна макулатура
На моём
Небесном стеллаже.
Пистолет,
Засаженная дура,
Водоём,
Тугая на душе.
Трижды три
Да я – на парапете.
Пальцу во
Хмелю бы не нажать,
До зари
Загробную не спеть, не
Станцевать
На лезвии ножа.
35 ***
начинается дождь,
начинается то, с чем
нельзя не смириться,
на что ни надейся –
трезубые тридцать,
трёхлетняя дочь,
пулемётная точка
на десять
зарифмованных лент,
зарифмованных лет…
начинается тень
или антиначало.
чужая постель.
исковерканный плед,
без которого лето
скончалось
и лежит под окном,
говоря на одном
языке с человеком
в неоновой луже,
в его голове,
под одним полотном,
под которым ни много
не лучше.
36 Инне Ф.
Я палитру о ночи вытер.
Ты спустился, Отец, ко мне бы:
Написал бы Себя и небо,
Ну, а я бы - себя и Питер.
Проведём по холсту границу:
Ты - работай над верхней частью,
Мне же кистью Верховной Власти -
Снизу велено притулиться.
В чёрных окнах, в унылых лужах -
Отраженье Твоё повсюду.
Я себя рисовать не буду -
Мясом вывернешь лик наружу.
Тучно брови Твои нависли,
Полкартины скрывает ворот:
Триста лет без меня он - Город -
Без Тебя он, Отец, немыслим.
37 ВОСВОЯСИ
Солидарная тяжесть брелока,
неуместная радость ключей.
Я доставил кого-то в берлогу,
непонятно, за что и зачем.
Я доставил его саквояжик,
отражение, кашель и тень.
И дорожную душу. Моя же -
никого не ждала из гостей.
Я провёл человека обутым,
узнавая родной запашок,
а моя посмотрела, как-будто
человек на помине вошёл.
Только лысый от осени ясень
поклонился ему из-за штор.
Я доставил себя восвояси,
непонятно, зачем и за что.
38 ***
ещё немного и будет лясы
точить округа и ветер петь,
о том, что можно уже
кривляться.
осталось капельку
потерпеть
и не нарушить его покоя,
не опуститься до клеветы,
а дальше дело -
кому какое:
почём участочек и цветы,
какого цвета пододеяльник,
откуда пятое колесо,
найти в прадедушкином рояле
скелет прабабушки, пылесос
распотрошить, прочесать
альбомы, закинуть удочки
в унитаз, а там - сокровище.
по-любому. пока соседка
не занята перемыванием
абрикосов, установить
смысловую связь,
перемещения, перекосы,
перечисления и, кривясь,
сказать "спасибо на добром
слове", пустить пронюханное
в тираж, разбогатеть
на таком улове,
купить
участок,
рояль,
гараж.
потом поганку
объявят ложной,
опять газеты
исполосят.
ещё немного
и будет можно.
ещё немного.
пока нельзя.
39 ***
О.А.
ты явственно чуешь лисье,
разглядывая на свет
летящие мимо листья.
ты точно в одном родстве
с охотницей на удачу,
с добытчицей мелюзги.
ты тоже чего-то тащишь
и скалишься по-людски.
ты это сама искала.
оно целиком твоё.
размётанное оскалом
помойное вороньё
не думает покушаться
на что-то твоё, но мне
не страшно, поскольку
шанса
на встречу
вживую
нет.
40 ***
мир просил у меня прощения.
клёны сыпались, тени тикали.
было горько до отвращения.
было чувство, сырое, дикое,
и желание, некрасивое,
не простить, а сказать:
оставь меня.
только очень оно плакcивое -
оголённое мироздание.
голосок,
иступлённый, певческий,
заострялся от напряжения.
было так непочеловечески
тяжело принимать решение.
мир просил у меня спасения,
и дрожала щека заросшая,
и бестели глаза осенние,
и газеты летели в прошлое.
41 В ЦЕНТРЕ ОХВАТА
движется море. стоит человек на льду.
миром отрезан от матери, как от пищи.
он потому человек, что, конечно, ищут
миром, конечно, веря, что не найдут.
море не глушит сигналы других планет.
в нём человечество ждёт своего сигнала.
тело столкнулось со смертью и осознало:
кроме него самого, доказательств нет.
в море один, человек максимально бел,
собран, далёк от мыса и близок богу.
он выполняет строго свою работу.
он инженер пространства и корабел
ищущих душ. максимально от них далёк.
миром отрезан. стоит человек на льдине.
в центре охвата. в дрейфующей середине
мёртвой надежды. надежды на вертолёт.
42 Телефонная война
Вот сидит и молчит человечек.
Что-то страшное, видно, молчит.
Игорь Алексеев
Игрушка вызывающе молчит,
сажая трубоголика на вечер
без трёх успокоительных словечек
на сон, приобретающих в ночи
вселенскую семантику, а с ней -
значение магического свойства.
Идущему воткрытую на войско
центуриона царствия теней
понадобится древний оберег
в бою, где никому не до защиты,
где будет обязательно засчитан
и вымысел, и помысел, и грех,
и прошлое, подобное клейму,
и выжженные вбудущем измены.
Он выйдет победителем из пены
безумия - для этого ему
достаточно увериться: она,
единственная мудрая царица,
простила. И назавтра повторится
немая телефонная война.
43 ПОЕЗД 2
тебе мерещится, что поезд
ползёт спокойно, как удав.
ты впереди него на пояс
летишь, неведомо куда.
твоя попутчица тревога
трещит без умолку, и три
лица распавшегося Бога
не уживаются внутри.
пускает судорожно кольца
твоя попутчица вода.
её немое беспокойство
передаётся проводам.
тебя засасывает в космос.
грешно держаться за рычаг,
поскольку, рано или поздно,
твой поезд вырвется, рыча,
из этой путаницы леса,
и устаканится вода,
и успокоится железо,
и оборвутся провода.
44 НОЧЬ ПОСЛЕДНЯЯ
Ночь последняя. Гробовая
накрыла Невский.
Одиночества не бывает –
бывает не с кем
попрощаться, расцеловаться,
войти на фото
и оставить ещё на ХХ
веков кого-то.
Время пахнет зелёной краской
и чем-то скользким
точно так же на Ленинградском,
как на Московском
перепутье. Щека, помада,
цветы на китель.
Провожающие, команда
была «Покиньте!»
Одиночества не бывает –
бывает мало
человечества. Голубая
планета, мама
дорогая, ещё немного
и разозлится,
и во имя всего земного
размажет лица.
Голова моего состава
и вся система
покачнутся. Махну устало
и тронусь телом,
незамеченный тем, кому я
махал, кого я
не заметил. На боковую.
На боковое.
45 КОРИДОР
При всякой плановой болезни
тебе пропишут апельсин,
а мне, душевному, полезней
«ижи еси на небеси».
Палата. Звёздочка. Решётка.
Как бабушкины бигуди,
закрученная, напряжённо
колючка ржавая гудит.
Почти не требует силёнок
замок. Дежурный коридор
навремя кажется зелёным.
Туберкулёзный баритон –
в конце. Мобильник на тетради!
Я только этого и жду.
Четырёхглазый надзиратель
ушёл испытывать нужду.
Мы оба знаем: по больнице
трёхглавый рыщет санитар
и бдит, и сам себя боится,
а ты нарочно занята,
а ты, зараза, недоступна,
ты спишь и видишь не меня,
ты безмятежна, как простуда,
тебя не грели на ремнях,
тебя не грели на колёсах,
возьми же чёртов аппарат!
Вода когда-нибудь сольётся.
Пора. Завязывать пора.
Ещё быстрей. Оперативно
восстановить расклад вещей
и ноги! Запах никотина
и лапа смерти на плече.
46 ТИК-ТАК
На лице у меня – тик.
В голове у меня – так.
Извини за такой стих:
Улетел на юга птах.
На крыльце у меня – снег.
При ключе у меня – знак.
Соловей – не в моём сне.
Соловьи – не в моих снах.
Не могу написать в стол.
Не могу прочитать вслух.
На пути у меня – столб.
В голове у меня – звук.
Это даже не стих – так.
Кукушонок – и тот сдох.
Извини за пустой такт,
Иоганн Себастьян Бог.
47 ВОДА
вода, вода, вода, вода.
за коромыслом – коромысло.
из ниоткуда – в никуда,
без окончания и смысла.
и кровь, и слёзы, и года,
и вдохновенье, и порывы –
вода, вода, вода, вода.
и сердце – вымершая рыба.
48 ПЯТНО
Олесе
Ветер уже фальшивит на полутон,
В городе на глазах вымирают птицы -
Это симптомы осени, а потом...
Грянет потоп -
И только бы мне не спиться.
Каждый убогий вечер одно кино:
Дождь перематывает свою бобину,
Буду смотреть по кругу, пока вином
Не загорчит заснеженная рябина.
Время со всеми тварями - на Ковчег,
Время пересчитать одного цыплёнка -
Может, конец наступит чуть раньше, чем
Кончится допотопная киноплёнка.
Город задраит люк и уйдёт на дно.
В иллюминатор выгляну напоследок -
Перед глазами ярким тугим пятном
Больно и постепенно растает лето.
49 ИСКАТЕЛЬ
Регине Савицкой
Я нашёл свой родник.
Антуан де Сент-Экзюпери
Я молчал о невидимом так,
как молчать не могли фонари.
И однажды немая звезда
научила меня говорить.
Я бродил по земным валунам,
подбирая цветные слова.
И однажды слепая луна
научила меня рисовать.
Я любил бело-чёрную ночь,
но бежал от неё в cinema.
И однажды глухое кино
научило меня понимать.
Я пытался летать и летал
на летальном весле по мирам.
И однажды живая вода
научила меня умирать.
50 ЖИТЬ
за месивом агоний –
покруче виражи.
зубами в подоконник.
жить.
ни ангелом, ни трупом,
живьём из-под креста
под траурные трубы
встать.
заржавленной ножовкой
по линии судьбы.
проверено и жёстко.
быть.
ни памятник, ни ваза,
ни прочее дерьмо.
дышать и не сдаваться.
мочь.
51 СТРЕКОЗА
сентябрь. угораздило в такую
хорошую погоду приказать.
сверяют. констатируют. пакуют.
а мимо пролетает стрекоза.
и помощь не окажется скорее,
и молодость закончится, когда
не станет горожанина старее.
и время принимается как дар,
и сердце водружается на место.
средь белого сентябрьского дня
четыре человека из подъезда
выносят человека. не меня.
52 МОЛЧА
О.А.
как убойные коровы,
все поэты плачут молча,
угадав на пике мая
свой ноябрьский финал.
по природе несуровы,
не щетинятся по-волчьи,
обреченно принимая
заколоченный пенал.
наблюдая за полётом,
удивляются, иначе
говоря, не понимают,
для кого же Небо, ведь,
вон, летают кашалоты,
а они стоят и плачут,
обескрыленные в мае,
и не могут улететь.
53 ЧЁРНО-ЖЁЛТОЕ
Выходи.
Собирай из меня гербарий.
Забивай эпитафиями башку.
Мне уже не поможешь.
Не стоит, парень.
Черно-жёлтые люди меня сожгут.
Как положено.
Просто: в одну из пятниц
панорама пустотами обрастёт.
Я умру.
А в субботу - у голубятни -
человек соберёт
из меня костёр:
без огня, из одежды,
земли и дыма.
Попрощаюсь -
увидишь издалека.
Тротуары откроются молодым, а
Перспектива некрополя - старикам.
Не трудись.
Механический голос сломан.
Подари мне измученную тетрадь.
Не смотри в меня взглядом,
пустым, как слово.
Это больно -
бессмысленно умирать.
54 CRICKET
Cricket ругается-ца-ца-ца,
Пламя беснуется под рукой.
Только родимую засосал,
Лезешь во внутренний за другой.
Лезешь и думаешь «нафига?»,
Видишь пестрящий инфой киоск.
«Щас бы газетку и кофейка…»
«…и сигаретку» - стреляет мозг.
То ли «Нашествие», то ли вал
Рухнул девятый на Земляной.
Ветер конкретно заколебал
Стаю растяжек. Ему одной
Пачки не хватит наверняка.
Только родимую засосал,
Куришь и думаешь «нафига?».
Cricket ругается-ца-ца-ца.
55 ДОСТОЕВСКИЙ
Сижу на жопе в остроге города,
И в ней давно не играет детство,
Уже пернатые метят бороду,
И никуда от себя не деться.
Ко мне такие подходят девушки!
А я смотрю идиотом в точку.
- Вставай, пойдём погуляем, дедушка!
- Да, нагулялся. Спасибо, дочка.
- Сидишь?
- Сижу себе.
- Как седалище?
И я беззубо смеюсь по-детски.
И ни сюда уже, ни туда ещё.
- Бывай! Отсиживай. Достоевский.
56 РАЗМЫШЛЕНИЯ НА УНИТАЗЕ
царапаюсь о днище,
пристраиваю жопу,
а были временища:
ходили по большому.
направо и налево
лупили иномарки.
за нами королевы
отстаивали паркинг.
а нынче обмельчали.
органишко расстроен.
уже на до венчаний.
уже не до гастролей.
а были в нашу эру
не люди - ледоколы!
сплошные кавалеры
спохмелья и такого
давали беспредела!
гудели по-российски,
с медведями, и девок
шушукали за сиськи.
сносили мавзолеи,
горели в бтр-ах!
и жили, не взрослея.
теперь другая эра.
не спеем за базаром,
закручиваем пальцы
и новым динозаврам
показываем панцырь.
малюсенькая клякса
мутирует в большую,
и хочется стреляться.
и всё не по фэн-шую.
57 ***
я бежала к иконе
поправляя платок
повторяя не помер
обгоняя потом
по разбитому снегу
я бежала моля
из-под нашего неба
уходила земля
по разбитому снегу
забывая куда
из-под нашего неба
уходили года
я бежала к иконе
босиком по москве
повторяя не помер
повторяя воскрес
58 ФОТО
перспектива меня пугает, и
в навороченный аппарат
я не вижу того, какая ты.
настоящая.
это раз.
ты свалила чужие тени за
панораму, в окно, подвал.
но твоя никуда не денется.
настоящая.
это два.
не засвечивай мне эротику
манекена пустых витрин.
намекни на такую родинку…
настоящую.
это три.
перспектива меня пугает и
объективно меня спасёт.
я не вижу того, какая ты.
настоящая.
это всё.
59 ILLUSION
под открытым куполом три луны.
пропивая самый последний фокус,
виноватый фокусник приуныл.
виновары верят иному богу.
догорало сахарное вино.
violina morte пилила intro,
увлекая фокусника в иной
балаган иллюзий.
на дно цилиндра.
60 НОЧЬ
Лаврентию Павловскому
в космосе по-домашнему светятся
малые и немалые бестии,
средними не бывают медведицы,
плоскими не бывают созвездия.
старшие и нестаршие плинии
прошлое поделили на стадии,
бегая по невидимым линиям,
плавая по лекалам создателя.
умное чаепитие с кэрроллом –
кушается молочная кашица
с новыми и неновыми эрами,
время не существует, но кажется.
яблоко на столе ненавязчивым
образом намекает на дерево.
прошлое – прототип настоящего.
матрица ты, матрёшка, материя.
61 ЛАБИРИНТ
у вселенной нет отправного пункта.
это смерть по кельвину, абсолют.
даже триста тысяч к[э]м[э] в секунду
не сведут неначатое к нулю.
человек - исследователь, который
исключает мыслимое вовне,
полотёр зеркального коридора,
мотылёк, зацикленный на огне.
это пасть анубиса, хватка шивы,
лабиринт без выхода, колесо.
алогично, жутко, недостижимо:
бесконечность,
вакуум,
горизонт
…
62 ЗВЕЗДОЧЁТ
Молчал растянутый на дыбе звездочёт,
Что на рассвете обещал закат тирану,
Он предсказал: сверкнёт зрачок Альдебарана,
И королевской кровью небо протечёт.
Под монотонный перебор слетавших жил
Он понимал, но отрекаться было поздно:
Топор на голову ему опустят звёзды,
А не кивок того, которому служил.
Вздымались горы обезглавленных телес -
Всегда и всюду палачу была работа,
Но каждый раз, когда казнили звездочёта,
Рогами вскидывал правителя Телец.
63 СТРАШНО ИНТЕРЕСНО
человечек - жертва, в его природе не
существует страшно без интересно.
он живёт желанием быть зарезанным
человеком в каменной подворотне.
он живёт себе, выедая голову,
но когда вскипает голодный вечер,
он идёт на запахи человечины
получать по вере – косой по горлу.
молодая осень уже шуршит за ним,
молодая осень спешит уродовать.
он боится до смерти поворотов
потому что очень боится жизни.
по нему последний ударит колокол,
на гусиной шее сомкнутся кольца.
тишина. колодец. и глаз не колется.
поперёк аорты стоит иголка.
он сюда заглянет, не в этом времени,
подождёт и, плюнув на осторожность,
в тишину колодца просунет рожицу,
изводимый чувством – животным,
древним.
64 HUBBLE
сизиф поднимал валун по
библейскому небосклону.
нарушив покой в системе
«земля-неземля», нарушив
судьбу кораблей колумба,
смотрела звезда. из лона
пастушки смотрело темя.
пастух выходил наружу.
века сотрясали воздух.
на вечере было тихо.
никто не сажал на вертел
библейских косуль и уток.
смотрел на часы апостол.
в стеклянном сосуде тикал
песок. гефсиманский ветер
покачивал сук иуды.
пилат подавал прислуге
тяжёлое полотенце
и кровью на мрамор капал.
но целый кувшин, ни капли
тогда не отмывший руки,
не стоил того младенца,
который смотрел на хаббл.
который узнал о хаббле.
65 ***
так берут города
на глазах у небес
так увозят невест
из-под самого да
так из чёрной дыры
ничьего ничего
возникает живое
плодятся миры
так поэзия мышц
оплетает скелет
так на векторе лет
выпрямляется мышь
вылупляется шар
полевой человек
беспорядочный бег
переходит на шаг
формируется строй
корабли поезда
языки поедаются
чёрной дырой
и горят города
на глазах у ночей
а иначе зачем
а иначе когда
66 NZ
когда кончается нз,
по эту сторону экрана
тебя сканируют в конце
концов, тоннеля,
стенограммы.
чего бы туда не взял –
от фонаря до оберега –
тебе заведомо нельзя
войти в сверкающую
реку с вещами –
бликами идей.
твои нетронутые вещи –
тебе на самый чёрный
день. на самый-самый
чёрный вечер.
«Сжигатель» (Кирилл Рябов)
http://proza.ru/avtor/szhigatel
http://www.litsovet.ru/index.php/author.page?author_id=6325
http://vkontakte.ru/profile.php?id=3757644
Как я драл жену Гарри Поттера
Я побрился, подмылся и стал ждать. Она пришла в восемь. Я натянул гондон и, молча, ей засадил. Она тихо подвывала, активно мне подмахивая. Я кончил, стянул резинку и закурил сигарету. Она шумно сопела рядом.
— В среду приходи ко мне, — сказала она. — Муж уедет в деревню.
Я пришёл к ней в среду вечером. Она запустила меня в квартиру. Я шлёпнул её по жопе, потом схватил за шею, подтянул к себе и долго целовал в губы, запихав язык ей в глотку. Она сопела, вытаращив глаза. Я запустил руку ей под платье, убедился, что она достаточно мокрая, но еблю решил отложить на потом. Сначала она должна была меня покормить. Я дико хотел жрать.
Мы вышли на кухню. За столом сидел её насупленный муж.
— Что за дела?! Почему этот разъебай не в деревне?! — сказал я. То есть, не сказал, конечно, а подумал.
Я стоял, как столб и тупо на него таращился.
— Что стоишь? — сказал муж, глядя на меня из-под бровей. — Садись.
Надо заметить, что на кухне был всего один стул, и он был занят жопой рогоносца.
Я рассеянно оглянулся. Сесть было некуда. Не на колени же к нему.
— Чего торчишь? Или глухой? — выкрикнул он, нервно постукивая ногтями по столу.
Этот хуеплет был порядком на взводе. Я видел, как он быстро дышит. Его глаза бегали, словно он пытался отследить траекторию полета навозной мухи. А вокруг было полно ножей. Они меня здорово беспокоили. Особенно большой нож для разделки мяса.
Короче, я сел на пол. Откуда-то прибежал черный кот и запрыгнул мне на ноги. Потом широко позевал мне в нос. Ощущения были такие, будто я окунул голову в деревенский сортир.
— Ты дерешь мою жену, — заявил мужик. — Мне это не нравится.
А она, молча, стояла в дверях и тупо смотрела прямо перед собой. Будто её это не касалось. «Ебаный в рот, — подумал я — надо отсюда валить!»
Я попытался встать, но тут этот поганый котяра оскалил свои вонючие, скользкие клыки и издал утробное урчание. Его когти без проблем проткнули мои задрипаные штаны и вонзились в кожу на ноге. Один взмах лапой, и мои глаза поползут по щекам.
— Что ты можешь сказать? — спросил мужик, глядя на меня безумным взглядом.
— Насчет чего? — спросил я.
Кот мешал мне сосредоточиться. Я прикидывал в уме, как бы половчее схватить его за шкирку и хорошенько шваркнуть об стену.
— Насчет моей жены, сука! Ты уже четыре месяца ебёшь её в хвост и в гриву...
— Слушай, я не знал, что у неё есть муж, — выпалил я первое, что пришло в голову. Конечно, это было самое тупое, что я мог сказать. — Я вообще думал, что она мать-одиночка...
— А ты не видел у неё обручальное кольцо, козлина?
Я посмотрел на неё. Она продолжала стоять, как истукан, и пялиться в пустоту. Даже не моргая. Ждать от неё поддержки не приходилось.
Между тем, встал лапами на мою грудь и уставился мне прямо в глаза. Когти методично вонзались в мою кожу. Причем один коготь то и дело задевал левый сосок. От этого у меня внезапно случилась эрекция.
— Черт! — заорал мужик, подскакивая. — Смотри, смотри! У тебя хуй встал! Всё, гад! Я тебе сейчас покажу! А ты пошла отсюда, мокрощелка!
Его жена медленно развернулась, долбанулась плечом о дверной косяк и вышла из кухни.
Он сел, уставился мне в глаза и стал что-то быстро шептать. Я чувствовал себя последним идиотом. И при этом был напуган до усёру. Нужно было бежать, бежать, бежать!!! Но его психопатический шепот будто загипнотизировал меня. Да и ебаный кот внимательно следил за каждым моим движением.
Но вот стало происходить нечто странное. Сначала этот чокнутый разъебай закатил глаза, а его шепот перешел в унылые запевы. А потом меня буквально скрутило в три погибели. Боль была адская. Как будто меня пропускали через мясорубку.
Вскоре его запевы перешли в занудное гудение, которое пронзило мой мозг. Это гудение целиком затопило меня, выкручивало суставы и выдавливало глаза. Мне стало нечем дышать, а кот вдруг сделался тяжелее килограмм на девяносто.
Я закричал, когда увидел, как мои руки скрючились, скукожились, покрылись серой шерстью и пропали в рукавах куртки. Потом что-то полезло прямо из копчика.
Кот спрыгнул с меня, и сидел теперь у ног хозяина. Он по-прежнему неотрывно смотрел на меня, и я тонул в его глазищах.
— Шукум-лукум-шобла-ёбла! — торжественно выкрикнул разъебай, делая быстрые пассы руками, и на этом всё закончилось.
Боль исчезла. Я чувствовал себя неплохо. Можно было попробовать бежать, но я никак не мог выбраться из-под навала своей одежды. Неожиданно мне помог разъебай. Он взял мою куртку, встряхнул, и я грохнулся на пол с высоты небоскрёба. К счастью я грохнулся на пол сразу на все четыре лапы и не получил повреждений.
— Блядь! — крикнул я, но вместо своего голоса услышал лишь пронзительный писк. И от этого заорал ещё громче.
Кот метнулся ко мне с такой скоростью, будто ему подпалили яйца. Его клыки нацелились на мою хрупкую глотку. И тут мужик ловко подхватил меня за хвост и поднял к своему лицу.
Я раскачивался вниз головой прямо напротив его носа.
— Ты только подумай, — сказал он. — Крысы живут не больше двух лет, а ты проживешь ещё лет тридцать. Это ли не везение?
И тогда я заорал так громко и отчаянно, как не орал никогда в жизни.
Меня посадили в клетку.
Разъебай вывел свою жену из транса, но она, похоже, забыла обо всем, что произошло.
Меня кормили всякой хуйней — морковкой, крупой и всякими объедками со стола. И ещё мне приходилось срать там же, где я сплю. Это было ужасно.
Но гораздо хуже было вот что: Каждый вечер этот мужик ставил клетку напротив супружеской кровати, и я был вынужден смотреть, как он ебёт свою жену. Делал он это изощренно и жестоко. Иногда она вопила так, что он засовывал ей в рот свои трусы. Я сходил с ума от этого зрелища. Я прыгал по клетке, пищал, грыз прутья, но поделать с этим ничего не мог. Это повторялось изо дня в день. Через какое-то время я привык, успокоился и нередко просто спал во время ёбли. Надежда на избавление таяла с каждым днем. Эта тупая пизда не обращала на меня никакого внимания, а её хуеплет продолжал злорадствовать по поводу моего положения.
Однажды он склонился над клеткой и сказал:
— Ты изменился, как я погляжу. Это хорошо. Я послежу за твоим поведением. Может быть, очень скоро я даже куплю тебе подружку. Тебе какую? Белую или пятнистую?
Он громко заржал, а я спрятался в угол и повернулся к нему спиной. Не хотелось, чтобы он увидел мои слезы.
Сексуальная жизнь писателя
Филипп поселился в одноместном номере, с подтекающим унитазом и видом из окна на старый костел. В комнате было чисто. Белье свежее. Настроение хорошее.
Вечером ему позвонили.
— Девочку на ночь хотите?
— Девочку? — повторил Филипп растерянно.
— Есть молодые, есть постарше. Есть стройные, есть полные. Есть блондинки, брюнетки, рыжие... Есть даже одна лысая.
— А карлики есть? — спросили Филипп, прикрыв рот ладонью, чтобы сдержать хихиканье.
— Как вы сказали?
— Карлики, — повторил Филипп.
— Э-э-э...
— Нет? Тогда прощайте!
Он повесил трубку, закурил сигарету и включил свой старенький «Асус».
«Глава четвертая, — напечатал он. — Моя залупа посинела от невыносимого напряжения, и я, не колеблясь не секунды, затолкал её в вожделенный и сладострастный рот...»
Мягкое щелканье клавиатуры продолжалось почти час. За это время Филипп успел трахнуть двух студенток, одну домохозяйку и одного транса, накачавшегося кислотой. Потом в дверь громко постучались.
«Вашу мать!» — подумал Филипп.
Он встал, икнул и открыл дверь.
На пороге стояла девушка, ростом не больше, первоклашки. Рядом стоял парень, с лицом умственно отсталого.
— Что вы хотите? — спросил Филипп, чувствуя, как неприятно сжалась мошонка.
— Девушку заказывали, — сказал парень утвердительным тоном.
Они зашли в номер. Девушка тут же залезла на кровать, и Филипп увидел, что её толстые, кривоватые ножки не достают до пола. Парень быстро осмотрел помещение, заглянул в шкаф и под стол. Потом он сказал:
— На час, на три или на ночь. Час стоит полторы штуки, три часа — три штуки, ночь стоит девять штук.
— Долларов? — спросил Филипп растерянно. Раньше он никогда не имел дел с проститутками.
Сутенер посмотрел на него, как на идиота, и равнодушно дернул плечом.
— Если хотите, можно и баксами. Можно и евро.
— Это очень дорого, — сказал Филипп, покосившись на уродливую девочку.
— Слушай, мужик, ты чего дурака валяешь? Ты просил карлика? Вот тебе карлик. Давай бабло, и я пошел. Иначе... — Он на секунду задумался. — Иначе плати неустойку за всю ночь.
«Черт!» — подумал Филипп.
— Хорошо, — сказал он. — Я возьму. Давайте... на час.
— Может, на ночь? — спросил сутенер и по-идиотски подмигнул.
— Ночью я, пожалуй, буду спать, — ответил Филипп.
Он расплатился с сутенером и закрыл за ним дверь. Проститутка сидела на кровати, уныло глядя перед собой. Филипп немного волновался.
— Сколько тебе лет? — спросил он.
— Восемнадцать, — ответила она без запинки. — Зовут Лили. Хочешь минет?
У неё был детский скрипучий голос. Она могла бы без проблем взять в рот, даже не нагибаясь. Рост позволял. Но её обезьянье личико и тело первоклашки-бодибилдера вызывали у Филиппа чувство близкое к отвращению. Да и возраст она уменьшила, скорее всего, раза в два.
Карлица спрыгнула с кровати и подошла к нему вплотную. Её рот находился как раз на уровне его ширинки. Филипп почувствовал, как сжимаются, втягиваются и уменьшаются его гениталии. «Боже, боже, боже!» — стучало в голове.
Она расстегнула ему ширинку. Штаны свалились на пол. Филипп сразу вспомнил, какие у него тонкие, смешные ноги, не свежие трусы и немытый член. Но всё это было неважно. Он представил, как карлица возьмет его штуковину детской, толстой ручкой, засосет в свой маленький, сморщенный рот, и это было хуже всего.
Она массировала его хер двумя руками и, с явным отвращением, щекотала языком головку. Всё было бесполезно. Елда была не живее дохлой жабы. Он представил Памеллу Андерсен. В своё время домашнее видео сисястой блондинки довело его до белого каления. Тогда Филипп спустил в трусы, даже не начав дрочить. Сейчас это не помогло.
— У тебя есть малиновое варенье? — спросила она неожиданно. — Я люблю малиновое варенье.
— Нет. — Филипп испуганно посмотрел на своё сморщенное хозяйство.
— Ладно.
— У меня есть сгущенка, — сказал Филипп. — И две банки шпрот.
— Лучше сгущенку, — сказала карлица.
Со спущенными штанами он проковылял к холодильнику и вернулся с банкой сгущенки. Банка была открыта. Лили взяла его член двумя пальцами и под самый корень опустила в сгущенку. Ощущения были такие, будто он сунул конец в прорубь.
«Господи боже, думал он, скорей бы это закончилось».
Она обсасывала его обвислую сардельку, макала и обсасывала, макала и обсасывала. Потом она отвернулась и ушла в ванную. Филипп услышал, как её рвет.
Он натянул штаны, закурил сигарету, сел за стол и открыл ноутбук. В ванной шумела вода.
Филипп вздохнул и быстро напечатал: «Мой стержень дрожал в предвкушении оргазма. Памелла издала утробное мычание. Я крепко сжал её голову, чтобы она не отшатнулась, и выпустил фонтан прямо ей в глотку».
Его роман ждали тысячи читателей.
Герой Анголы и колченогая нимфоманка
Мой сосед Ильич воевал в Анголе. Там ему прострелили черепушку, из-за этого у него частенько случались обмороки и дикие приступы мигрени. Он жил один в трехкомнатной «хрущевке», получал приличную пенсию, подрабатывал охранником, и часто приглашал меня к себе на пару рюмок.
— Знаешь, — сказал он как-то. — Я люблю большие титьки. Такие, знаешь, огромные арбузы, чтобы нельзя было даже толком ухватиться...
— Дело хорошее, — сказал я.
Прошло некоторое время. Ильич хватил несколько рюмок, заметно окосел и говорит:
— Мне нужна ёбля! Понимаешь? По утрам я могу спокойно двигать стояком мебель. Я уже четыре месяца никого не драл. Мне нужна баба с гигантскими сиськами и здоровенным прицепом. У тебя нет на примете какой-нибудь бабенции?
— Вообще-то есть, — ответил я. — Она довольно симпатичная, и, насколько я знаю, любит трахаться. К тому же, отлично работает на отсосе.
— О, черт! — дернулся Ильич. — Я уже влюбился! Беги звонить немедленно.
— Погоди. Есть один маленький нюанс. Видишь ли, у неё нет правой ноги. Вместо ноги у неё протез.
— Плевать на ногу! Я готов уже ебать бездомных собак.
Я позвонил этой бабе (её звали Ира) и сказал, что с ней мечтает познакомиться молодой офицер.
— Ты сказал ему про ногу? — спросила Ира.
— Ему до этого нет дела — ответил я.
— Хорошо. Я выезжаю. Только купите коньяк. Слушай, а он ничего внешне?
— Вылитый Ален Делон — ответил я.
На самом деле Ильич был больше похож на пожилого Бельмондо, но это не имело значения. После случая с ногой, Ира растеряла всех своих поклонников, так что бывший комбат, пусть и пьяный в лоскуты, вполне для неё годился.
— Я волнуюсь, — сказал Ильич, ерзая. — Как пацан на первом свидании. Скажи мне, как она? Какая у неё пизда? А жопа? Ты её долбил в жопу?
— Понятия не имею. Я даже не видел её голой.
— Ты что, не натянул её ни разу?
— Нет. Она не совсем в моем вкусе, да и нога меня смущает.
— А откуда ты знаешь, что она сама не своя до ёбли?
— Блин! Да её передрали все мои друзья, знакомые и знакомые знакомых. Я уже тоже подумывал загнать ей шершавого, но тут случилась эта херня с ногой...
— В Анголе, — сказал Ильич — моему корешу оторвало голову шальным осколком. Это случилось во время обеда. Он как раз подносил ложку ко рту. Когда мы убрали тело, я вернулся и спокойно доел свою пайку. Так что нога для меня — не проблема.
Тут я вспомнил, что надо купить коньяк. Взяв у Ильича деньги, я сгонял в магазин, а когда вернулся, увидел, что он допил всю водку и сидит совсем уж кривой.
— Доложите по форме! — сказал Ильич, пуская слюну.
Такое случалось. Иногда по пьяни, ему снова начинали давить погоны.
— Купил коньячину и конфеты — сказал я.
— Конфеты? За каким хером конфеты? Я сладкое терпеть не могу!
— А Ира? Ей что, луком закусывать?
— Ира? — Ильич смотрел на меня мутными глазами. — Послушай, когда она войдет, выруби её и держи руки и сядь ей на голову...
— Угомонись, Ильич, так нельзя...
— Да? — сказал он удивленно.
Пока Ира ехала, Ильич успел немного проспаться. Когда она зашла в квартиру, он был уже вполне в приличной форме.
— А где офицер? — спросила она шепотом.
— Да вот же он — показал я на Ильича.
— Какой-то он помятый...
Потом она заметила коньяк, успокоилась и по-быстрому пристроилась у Ильича на коленях. Он, без лишних предисловий, схватил её за бюст и хорошенько помял.
— Отлично! Какой у тебя номер?
Она назвала номер своего телефона.
— Я про титьки, — уточнил Ильич.
— Четыре, — ответила она. — Но я надеюсь ещё вырасти.
Я решил им не мешать и вернулся к себе в квартиру. Около часа я занимался всякой херней — смотрел телевизор, кормил кошек, читал какую-то уёбищную книжку. Затем стало совсем скучно, и я пошел проверить, как идут дела у героя спецназа и колченогой нимфоманки.
Ильич сидел всё там же, только теперь со спущенными штанами. Ира, отклячив протез, пыталась обработать его вялый инструмент. Оба сопели. Оба потели. У обоих ничего не получалось.
— Блядская контузия! — заорал вдруг Ильич.
Ира заработала активнее. Он жалобно смотрел на её прыгающий затылок. Потом сказал:
— Суки, америкашки, встретили нас с базуками... Два БМП в труху... Мой кореш Леха сгорел, как мотылёк... Меня в кювет отшвырнуло. Отлежался там, дополз к своим. Врач говорит... О-о-о, черт! Твою мать! Давай вот так!
Кажется, дела пошли на лад. Можно было возвращаться к себе, но я не мог отвести взгляд от её выставленного вверх зада. Иметь такое шикарное очко — все равно, что иметь талант гениального поэта. Такое дается только свыше.
Ильич вполне мог схватить наградной «Стечкин» и вкатить мне в живот очередь. Но терпеть я больше не мог. Я подошел к Ире и стянул с неё джинсы. Она дернулась, но Ильич крепко схватил её за шею.
— Нет, нет... О, блядь на хуй! Давай, давай, не останавливайся. Умоляю! Если ты остановишься, клянусь, я пристрелю тебя!
Я стянул её штаны и трусы до самых щиколоток и на секунду замер. Её пластмассовая нога, будто оторванная у манекена, заставила меня похолодеть внутри.
— Чего ты ждешь, мудила?! — заорал Ильич.
Я немного смочил Иру слюной, хотя она в этом и не нуждалась, и крепко ей задвинул. Её тонкая спина вздрагивала, с каждым новым толчком, а по шикарным ягодицам разбегались мурашки. Похоже, с тех пор как она лишилась ноги, никто её не драл по-настоящему. Да и понарошку тоже. Несколько раз я из неё выскальзывал, но быстро возвращал своё хозяйство на место.
Ильич успел бурно, с повизгиванием, кончить, отвалиться, закурить и опрокинуть стопарь, а я все долбил и долбил её. Я держался за её пластмассовую штуковину, меняя темп, пыхтел, стонал, пытаясь себя завести, но ничего не получалось. Никакого намека на приближение оргазма. Мой шкворень был как кусок дерева. Ира успела кончить, и явно хотела передохнуть. Её голова болталась, а тело стало мягким. Она уже перестала стонать и явно ждала, когда я спущу. Куда там!
Всё дело было в её ноге. Эта пластмассовая кочерыжка, за которую я держался, напрочь отбила всякие эротические переживания и физическую чувствительность. Вот если бы она её, скажем, отстегнула и уселась на меня сверху, всё было бы по-другому, но я стеснялся сказать ей об этом. Да и сил у нас обоих не осталось.
В конце концов, она сама аккуратно с меня соскочила и тут же, согнувшись в три погибели, попыталась довести меня до финиша орально. Но через пять минут тяжело села на стул и накатила себе полный стакан. Сил у неё никаких не осталось.
Я кое-как застегнулся, закурил, плеснул себе коньяка.
— Всё, — сказала Ира. — Зайчик сдох! Если хочешь, завтра я тебя доделаю. Можешь приехать ко мне...
— Если завтра он приедет к тебе, я вас обоих пристрелю к собачьей матери — подал голос Ильич.
Ира поставила стакан и посмотрела на него очень внимательно.
Через несколько месяцев Ильич на ней женился. Я тоже женился, потом развелся, отсидел десять суток за мелкое хулиганство, написал роман, съездил в Москву... И больше мне нечего сказать.
Проблема с головой
Если вы читали «Поваренную книгу анархиста», то наверняка знаете множество замечательных, но не вполне легальных, способов поймать кайф.
Я прочитал эту книгу несколько лет назад, многое запомнил наизусть, и частенько пользовался её рецептами. Когда становилось совсем уж хреново жить, ну или просто скучно и одиноко, я включал погромче «Нирвану», или ещё что-нибудь жизнеутверждающее, заряжался порцией здорового пессимизма и шёл на кухню. Чаще всего я использовал грибы. Но если грибов не было, в ход шли другие, не менее замечательные, средства...
В тот день я почувствовал знакомый зуд (обычно зудело в заднем проходе), и решил, что наступил момент, в очередной раз прибегнуть к способам старика Билла Пауэлла. Правда, сезон грибов давно прошёл, их у меня не было, а ещё у меня не было многих других припасов, способных скрасить мою серую жизнь. К тому же, какая-то гнида подрезала у меня всю «Нирвану». Но это было ещё ничего.
Я включил погромче «Napalm Death» и под оглушительный грохот ударных, рев гитары и кровохарканье Барни, стал чистить бананы. Много спелых жёлтых бананов. Один за другим. Вообще-то, к такому способу достижения кайфа многие относились настороженно, да и сам Уильям Пауэлл высказывал определённые сомнения, но другого выхода у меня не было. К тому же, я давно хотел попробовать этот необычный метод.
Я очистил целую гору бананов и потом сожрал их все, с большим удовольствием. К тому моменту, когда я взялся за обработку кожуры, мой желудок чувствовал себя так, будто я вылил туда полведра цемента. Закончив с кожурой, я достал пачку «беломора», которую обычно использовал для марихуаны или гашиша, и зарядил пять папирос субстанцией, полученной с помощью банановых очисток, вперемешку с табаком. Приход должен был наступить где-то после четвертой штуки. А мог и не наступить. Так или иначе, я должен был подряд скурить не меньше четырех папирос. От такого количества выкуренного дерьма (как вы понимаете, «беломор» и без всяких добавок — дерьмо первостепенное) я мог бы блевануть, и потерять сознание. Но отступать было поздно, да я, собственно, и не собирался никуда отступать.
Сделав музыку потише, я зажег первую папиросу, которая выглядела кривой и помятой, после того как я над ней поработал, и позволил дыму проскользнуть в легкие. Дым имел необычный замах и привкус, но процент говнистости был довольно высоким.
Барни пел тем временем «Greed killing», а я, докуривая первую, подумал: «Тебе должно быть и не снилось такое, дружище? Ты можешь покупать лучшую дурь у лучших дилеров Лондона. Или где ты там живешь?» А ещё я подумал, что моё занятие вполне невинное. Ведь никто же не запрещал бананы. А что с ними делать — каждый решает сам. Можно хоть в жопу засунуть. Или во влагалище, как любила делать моя бывшая цыпа, перед этим помыв банан с мылом, а потом натянув чёрный гондон. Так что и курить бананы никто не запрещал. Я мог бы сидеть с папиросой в зубах прямо перед пикетом милиции, и менты не посмели бы и рта раскрыть...
Только я докуривал уже третий косяк, а на приход не было и намёка. Немного кружилась голова, от явной передозировки никотина, да во рту был такой вкус, будто сожрал чьи-то грязные носки. Правда, в запасе у меня имелось ещё две папиросы, и я надеялся, что они поправят ситуацию.
Закурив четвертую, я поглубже затянулся и решил сменить музыку. Весь это жесткач мешал мне сосредоточиться на собственных ощущениях. Я включил «Naked Agression», но от обилия выкриков «fuck-off» и «bull shit» у меня зарябило в глазах.
Закуривая пятую, я хотел две вещи — спать и блевать. Я весь позеленел от этой гадости. Похоже, старина Билл дал маху с рецептом. От такой гадости, ловить кайф может разве что изощрённый мазохист. Надо будет в следующий раз попробовать арахис. Несколько папирос заряженных сырым толченым арахисом, и кайф гарантирован. Говорят, очень даже неплохой кайф, если учесть, какой дебильный способ для этого выбран. Куда лучше употребить с десяток грибов, которые привозит из Карелии мой приятель.
Вот и сейчас, грибы пришлись бы кстати. От бананового дерьма, мне сделалось совсем дурно. Я словно лунатик шатался по квартире из угла в угол и чувствовал, как растет напряжение. Музыка меня стала нервировать. Когда в дверь позвонились, я чуть не заорал.
«Кто там ещё припёрся, на хер?!» — подумал я раздраженно.
Припёрся мой приятель Ёршик, бас-гитарист панк-группы «Эрекция лейтенанта Шмидта», тот самый, что ездил в Карелию по грибы. Время от времени он пытался корчить из себя Сида Вишеза. Но в отличие от него, неплохо играл на своём «Гибсоне». Однажды по пьяни он сыграл мне «Полет шмеля». Вполне терпимо...
— Привет, — сказал он. — Я тебе кое-что принес...
На плече у него висела спортивная сумка. Я сразу подумал о дремучих карельских лесах.
— Пойдем на кухню, — сказал я.
Мы вышли на кухню. Ершик сел, пристроив сумку на тощих коленях. Я включил плиту.
— Это нечто! — сказал Ершик. — Я просто охуел! Прихуел даже!
Он поглаживал сумку рукой. Как будто там сидела кошка. Тут я заметил, что он в носках. То есть, я хочу сказать, он так и пришёл. Без обуви.
— Чем у тебя воняет? — спросил он. — Какой-то непонятный запах...
Он увидел окурки.
— Ты тут задвигался? Чего-то много...
— Это несусветное говно! — сказал я. — Мне до сих пор плохо! Ты лучше доставай, что принёс...
— Я достану, — ответил Ершик, теребя ремень сумки. — Только ты приготовься. Ты можешь решить, что у тебя вольты пошли...
— Чего я там не видел?!
— Такого ты никогда не видел.
Его потряхивало от возбуждения. Он расстегнул сумку и вытащил что-то круглое, завернутое в черный мешок из-под мусора. Ершик положил это на стол.
— Мяч? — сказал я удивленно.
— А ты посмотри, — ответил он, скалясь.
Я развернул пакет, чувствуя, что мне очень нехорошо, и что я вряд ли увижу там гриб-рекордсмен. Тут я и заорал. Это была человеческая голова.
— Еб твою мать!!!
Мой приятель был спокоен, как пенис утопленника.
— Ты шизик! — сказал я. — Где ты это взял? На хрена ты мне её притащил?
Ершик, молча, закурил и отвернулся. Потом сказал:
— Ты для начала успокойся...
Я неожиданно пожалел, что банановое дерьмо закончилось. Может, пара затяжек привела бы меня в норму.
Голова смотрела на меня мёртвыми глазами. Я чувствовал, как у меня от ужаса и омерзения потеют яйца. Как будто драл бабищу три часа подряд в позе «69», устроившись сверху...
— Дай-ка мне сигарету, — попросил я.
Ершик дал.
Голова была мне знакома. Где-то я её видел, когда ещё она была живой и пристроенной к телу. Конечно, может, на меня так действовали бананы, или то, что я наложил от страха в штаны.
Это был мужчина лет шестидесяти, с редкими рыжеватыми волосами, некрасивым лицом, длинным носом. Кто ты? Кто ты? Где я тебя видел? Собчак что ли?
— Скажи мне, Гриша, кто это? — сказал я медленно.
— Это наша гордость, — ответил Ершик. — Ты разве не видишь?
— Какая в жопу гордость?!
— Ну, гордость нашего города, нашей страны...
— Погоди-ка...
Я убежал в комнату, долго рылся в книгах, швыряя их в разные стороны, наконец, нашел ту, что искал. Посмотрев на фотографию, я вернулся назад. Сомнений по поводу головы не было. Скорей, я сомневался насчёт своего рассудка.
— Гриша, — сказал я громко и, пожалуй, пафосно. — Где ты, ебать-копать, взял голову Иосифа Бродского?
— Это секрет, — ответил он.
— Но ведь Бродский давно умер!
— Я вижу.
— Но откуда взялась голова? Да ещё в таком хорошем состоянии. Она настоящая?
— Можешь не сомневаться!
— Но ведь это невозможно! Она должна была давно сгнить...
— Видишь ли, она почти десять лет хранилась в формалине. Правда, я случайно разбил банку, когда она ко мне попала. Надо будет что-то придумать, а то испортится. Давай положим её в холодильник.
— А потом что? — спросил я.
— Не знаю, — пожал плечами Ершик. — Это ты уже сам думай...
— Почему — я?
— Потому, что она теперь твоя. Я тебе её подарил...
— Но мне-то она зачем?! — закричал я.
— Так это же здорово! Ты подумай только: У тебя голова Иосифа Бродского! Другие об этом могут только мечтать!
Я посмотрел на голову. Показалось, что Бродский моргнул. Чёрт!
— Сомневаюсь, что об этом кто-то мечтает...
Ершик скомкал пакет, запихал в сумку. Голову он взял спокойно, без малейших признаков страха или неприязни, и положил в холодильник. Рядом с колбасой.
— Ты же поэт, — сказал он. — Такие вещи должны тебя вдохновлять и вызывать священный трепет. А если бы это был Пушкин?
— Тогда уж лучше Дантес, — сказал я. — Его черепушкой я бы сыграл в футбол.
Минут через пять Ершик начал собираться. Он сказал, что через пару часов у него репетиция. Перед этим мы выкурили по сигарете, и я рассказал ему о своих опытах с бананами. Он с ухмылкой посмотрел на меня и ушёл в своих драных носках.
Я долго не мог успокоиться. От одной только мысли о холодильнике у меня по спине начинали струиться холодные ручейки. До вечера я просидел без дела. Посмотрел порнофильм, но от нервного напряжения у меня даже не встал. Нужно было избавиться от головы. Чем быстрее, тем лучше. Отнести в парк и закопать. Вот что я сделаю. Но для этого надо открыть холодильник, взять голову в руки и во что-нибудь её завернуть. Блядь!
Я взял бутылку, хватил для храбрости винища и вышел на кухню. На всякий случай я прихватил нож. А вдруг голова бросится на меня?
Она лежала на боку и внимательно меня разглядывала. Я отложил нож. Глупо. Если уж она не вцепилась в Ершика, то в меня и подавно не должна. Все нормально. Я протянул руки, с отвращением представляя, какая она холодная и гадкая.
Тут-то и случилась эта хрень. Бродский облизнул губы синим языком и хрипло произнес:
— В мире мокрых сиповок, и стальных корольков...
— Су-ука! — заорал я и бросился бежать.
Я влетел в комнату и запер дверь. Сердце трепыхалось, как хвост зайца, которому наступили на яйца. Потом с кухни послышался отчетливый, хриплый смех, и я грохнулся в обоморок.
Всю ночь я сидел в комнате, боясь выйти даже в туалет. Когда за окном стемнело, я вышел на балкон и помочился на улицу, с высоты десятого этажа. Кроме того, я беспрерывно курил. Сигарету за сигаретой. Одну за другой. Уровень никотина и нервного напряжения достигли критической точки. Я опять выскочил на балкон и от души проблевался. Стало полегче. Под утро я незаметно уснул. Прямо на полу.
Меня разбудил телефон. С трудом поднявшись, я снял трубку:
— Слушаю, — прошептал я.
— Иосифа Александровича можно? — ответил незнакомый голос.
Восстание живых мертвецов
Не было ни кружек, ни стаканов. И мы стали пить прямо из кастрюли. Водка была очень теплая, почти горячая. На вкус, конечно, мерзость страшная. Но зато уже после трёх глотков эффект был такой, будто тебе в голову выстрелили из гранатомета. Это Ромыч предложил разогреть. Он был опытный алкоголик.
Мы сидели в маленькой комнатке общежития хлебозавода. Из мебели имелась только ломаная раскладушка, поэтому мы сидели на полу. Из бытовой техники была только старая плитка и черно-белый телевизор, который приходилось переключать плоскогубцами. Раньше в общаге жили сотрудники хлебозавода, но теперь её расселяли, и людей совсем не осталось. Здание собирались отремонтировать и продать. По опустевшим комнатам сквозняк гонял пыль и бумажки, по длинному коридору бродили бездомные собаки, а в туалете несколько дней назад обвалился потолок.
Ромыч был последним, кто ещё не успел выехать. Несколько недель назад его сократили с работы, чтобы не давать новое жильё, и кроме как на улицу переезжать ему было некуда. Конечно, он затосковал. Вытащил перочинным ножиком «торпеду» вшитую год назад под лопатку и со спокойной совестью запил. Другого выхода не было. В любой момент могли появиться менты и выгнать его к чертовой матери. Он решил к этому моменту дойти до совсем скотского состояния. Возможно, он готовил отпор.
В общем, мы прилично отпили из кастрюли, и я начал немного клевать носом. Ромыч сходил в коридор, помочился в соседней комнате, вернулся и сел на раскладушку.
— Не спи, — сказал Ромыч. — У нас есть важное дело.
— Какое? — Я открыл глаза. — Выпивка ещё есть?
— Нет. Вставай. Идем к директору.
— Зачем? — спросил я.
— Я хочу поговорить с ним. Хочу, чтобы меня взяли назад. Завтра сюда приедет ремонтная бригада и меня выгонят. Я не собираюсь жить на вокзале.
— Но ты же пьян, как скот, — сказал я. — Он тебя даже слушать не станет.
— Ничего другого не остается. Это мой последний шанс.
— Ладно, — согласился я. — Я с тобой. Только все равно нас не пустят. Давай лучше возьмем ещё водки и арбуз. Арбузом хорошо закусывать.
Общежитие находилось через дорогу от хлебозавода. Мы подошли к проходной. На вахте сидел наш знакомый охранник.
— Куда это вы, черти? — спросил он, выходя нам на встречу.
— В раздевалку, — ответил Ромыч. — Когда увольнялся, забыл там кроссовки. Хочу забрать.
— А ты куда?
— А я здесь работаю всё ещё. — Я показал пропуск.
— Но вы же пьяные, черти, — сказал охранник. — Если вас кто-нибудь увидит...
— Никто нас не увидит, — прошептал Ромыч, сифоня перегаром. — Пять минут. Прошмыгнем туда и сразу обратно. Ну тебе чего, жалко?
— Ладно, черти. Но не дай бог кому попадетесь на глаза! Я скажу, что через забор перелезли...
— Зачем мне через забор лезть, если у меня пропуск, — сказал я.
Мы прошли на территорию. Кабинет директора находился в административном корпусе на втором этаже. В приемной никого не было. Только секретарша раскладывала пасьянс на компьютере.
— Ой, — сказала она, когда мы вошли. — Вы к кому?
— К Игорю Николаевичу, — ответил Ромыч. Он был не брит и не стрижен. Почти месяц не мылся и не менял одежду. Штаны все были в пятнах вина, спермы и в дырках от сигарет. В общем, ему и правда самое место было на вокзале или городской свалке.
— У директора совещание, — ответила секретарша.
— Мы подождем, — сказал Ромыч.
— Он до вечера будет занят.
— Тогда мы не будем ждать.
Шагом победителя Ромыч пересек приемную, толкнул дверь и вошёл в кабинет директора. Я вошел следом и запер дверь перед носом у секретарши. Директор сидел за столом. Рядом сидел его заместитель. Оба мигом умолкли, когда мы вошли.
— Что такое? — сказал директор.
— Моя фамилия Свистунов, — ответил Ромыч. — Я работал у вас формовщиком, но две с половиной недели назад меня уволили. Я прошу вас взять меня назад.
— Так, — сказал директор.
— Меня выселяют из общежития, — сказал Ромыч. — Мне некуда идти, понимаете? Я хочу, чтобы вы вернули меня на моё место. Если у вас нет для меня жилья, то я готов жить прямо на работе. Только пусть мне выдадут раскладушку. Это всё, что я прошу.
Несколько секунд все молчали. Потом директор поудобнее устроился в кресле, откашлялся и сказал:
— А ну марш отсюда, рванина! Чтобы духу здесь не было. Ты смотри, Саша, до чего дошло. Всякая образина врывается ко мне в кабинет и указывает, что мне делать.
— Точно, — сказал заместитель. — Оборзели, в натуре.
— Я что сказал?! — крикнул директор.
Мы не двигались с места. Я ждал, что сделает Ромыч. Было два варианта. Уйти, шарахнув дверью, или затеять драку. Но тут шансов почти не было. Директор весил за сто килограммов и в одиночку уработал бы нас обоих. А на пару с замом, который был мастером спорта по толканию ядра, они бы выкинули нас в окно. Можно было извиниться и попробовать умолять на коленях. Но это слишком унизительно и бесполезно.
— Ладно, — сказал Ромыч. — Ладно.
Он достал пистолет и наставил на директора.
— Что теперь скажешь? Кто из нас образина? Я слышал, что ты носишь бронежилет. Но он тебя не спасет. Эта игрушка пробивает насквозь железнодорожный рельс.
Директор потянулся к телефону. Ромыч вытянул руку и стал целиться. Директор замер.
— Встать, — сказал Ромыч.
Он встал. Потом встал заместитель. Оба серого цвета. Живые трупы.
— Снимайте штаны, — сказал Ромыч. — Живо, живо...
— Успокойся, — сказал директор. — Давай поговорим...
— Поговорили уже. Снимайте штаны, суки.
Они по очереди спустили штаны. Ромыч задумчиво почесал стволом ухо, потом взял их на мушку и сказал:
— А теперь сношайте друг друга...
Директор часто моргал. Заместитель не шевелился.
— Эй, — сказал Ромыч директору. — Вставай-ка раком. Я хочу посмотреть, как твой дружок засадит тебе свою штуку. Считаю до трех...
Они не двигались. Но на счете «два», заместитель неожиданно повалил директора на стол и попытался ему задвинуть. Несколько минут они трясли друг друга. Но мастер спорта по толканию ядра оказался сильнее разжиревшего начальника.
— Какая гадость, — сказал я. — Не могу смотреть на это.
— Ничего не поделаешь, — ответил Ромыч. — Жизнь — отвратительная штука.
Это продолжалось целую вечность. Заместитель вошёл в раж и никак не мог остановиться. Ромыч махнул пистолетом.
— Ну, хватит, хватит. Надоели... Я сказал, хватит! Ну-ка прекрати...
— Я ещё не кончил, — ответил заместитель.
— Сейчас я тебе яйца отстрелю. Это поможет?
Они остановились. Ромыч протянул мне пистолет и велел держать их на мушке. Сам он подошёл к бару и достал две бутылки коньяка.
— В сейфе есть деньги, — сказал заместитель. — Забирайте и уходите.
— Засунь их себе в жопу, — ответил Ромыч.
Мы открыли коньяк и отпили из горла.
— Что теперь? — спросил я.
— Снимайте с себя одежду, — сказал Ромыч.
Под рубашкой у директора и правда оказался легкий бронежилет. Они разделись до гола. Ромыч загнал их в шкаф и запер дверцу на ключ. Потом быстро скинул с себя грязное рванье и надел костюм заместителя. Костюм оказался немного велик, но все же смотрелся неплохо. Мне не повезло. Директорские шмотки были необъятных размеров. Я натянул их прямо на свою одежду. Но штаны все равно безбожно сваливались. Да и рукава пиджака свободно болтались. Я стал похож на чучело.
Выпив ещё, мы вышли в приемную. Секретарша таращилась во все глаза. Поверх пиджака я натянул бронежилет. Ромыч был вполне эстетичен, если не считать спитой рожи. На улице он забросил пистолет в кусты. Я матюгнулся. Триумфа мы не чувствовали. На душе было мерзко. Так же как и всё, что с нами происходило.